<ГЛАВНАЯ       КИНО       ТЕАТР       КНИГИ       ПЬЕСЫ       РАССКАЗЫ    
АВТОРА!    ГАЛЕРЕЯ    ВИДЕО    ПРЕССА    ДРУЗЬЯ    КОНТАКТЫ    

Email:

ПЬЕСЫ

КУКЛОВОД
или
ДАЙТЕ ШАНС!
Комедия в шести действиях и одном письме

Стараясь, во что бы то ни стало, стать студентом театрального института, абитуриент Роман Сироткин перевернул с ног на голову жизнь семьи своего преподавателя, пробудив не только демонов, но и совесть. Только он не знал, что его жизнь тоже кардинально изменится.

Кукловод или Дайте шанс!

Действующие лица:

РОМАН СИРОТКИН, абитуриент, он же Ада

ГЕРМАН ВАСИЛЬЕВИЧ ПЕХОТКИН, член приемной комиссии, он же непутевый сын олигарха

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ ПЕХОТКИН, олигарх, он же сатрап и тиран

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
КАРТИНА – МАСЛОМ
ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

На столе табличка "Приёмная комиссия".

Герман собирает портфель. Он устал и измучен.

Из-за кулис выглядывает Сироткин.

СИРОТКИН. (декларирует) «Отчего люди не летают? Я говорю, отчего люди не летают, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь? (вздыхает) Какая я была резвая! Я у вас завяла совсем. Такая ли я была!»…

Герман, зажмурившись, затыкает уши. Сироткин подходит к нему.

СИРОТКИН. (умоляюще) Герман Васильевич! Ну, пожалуйста! Ещё один шанс! А хотите… Я умею чечётку бить! Вот…

Сироткин отчаянно бьёт чечётку. Герман хватает его за шиворот, вышвыривает со сцены. Отряхивает руки, одёргивает пиджак. Собирает портфель.

Из-за кулис высовывается Сироткин.

СИРОТКИН. (декларирует) «Чего он искал во мне? Любви не столько, сколько удовлетворения тщеславия. Да, в нем было торжество тщеславного успеха. Разумеется, была и любовь, но большая доля была гордость успеха. Он хвастался мной. Теперь это прошло. Гордиться нечем. Не гордиться, а стыдиться. Он взял от меня все, что мог, и теперь я не нужна ему. Он тяготится мною и старается не быть в отношении меня бесчестным. Он проговорился вчера – он хочет развода и женитьбы, чтобы сжечь свои корабли. Он любит меня – но как?»…

ГЕРМАН. (прислушивается) А почему всё время женские роли?

СИРОТКИН. (приободрившись) Я так чувствую!

ГЕРМАН. Так вот, позвольте в очередной раз вам сказать, э-э… (заглядывает в ведомость)

СИРОТКИН. Роман! Сироткин Роман.

ГЕРМАН. Роман… (зверски орёт) Не ве-рю!

СИРОТКИН. А хотите…

Герман рычит, бросается к Сироткину, вышвыривает его за кулисы. Слышится грохот. Герман довольно долго прислушивается. Тишина. Герман удовлетворённо кивает. На цыпочках возвращается к столу. Не дыша, собирает портфель. Снова прислушивается. На цыпочках, не дыша, выходит из аудитории.

Как только Герман оказывается за дверью, на него обрушивается шквал музыки и громкое пение – из-за угла выскакивает Сироткин с баяном, он играет и, приплясывая, громко поёт.

СИРОТКИН. «Виновата ли я, виновата ли я / Виновата ли я, что люблю? / Виновата ли я, что мой голос дрожал, / Когда пела я песню ему? / Целовал-миловал, целовал-миловал, / Говорил, что я буду его, / А я верила всё, и как роза цвела, / Потому что любила его!»…

Герман замирает. С каменным лицом ждёт. Энтузиазм Сироткина угасает и постепенно сходит на нет. Он стягивает баян.

СИРОТКИН. (жалобно) Не верите?

Герман по-отечески обнимает Сироткина за плечи.

ГЕРМАН. Голубчик… А почему вы решили пойти на актёрский?

СИРОТКИН. Я?!

Герман откашливается.

СИРОТКИН. Ах, я… Простите, просто вы первый раз заговорили со мной по-человечески, я растерялся. Так вот… Я пошёл, потому что… потому что… Не знаю!

ГЕРМАН. А вот теперь верю. Хорошая мизансцена. Убедительный монолог. (отталкивает Сироткина) Приходите на следующий год.

Герман уходит, Сироткин бежит за ним.

СИРОТКИН. Но мне надо в этом! Обязательно – в этом! Я не хочу возвращаться в Тверь!

Опережает Германа, падает перед ним на колени.

СИРОТКИН. Ну, пожалуйста! Я талантливый! Я очень талантливый! Вот послушайте! (декларирует) «Вражда могуча; / Враждой он может жизнь мою разрушить, / Но не любовь. Как выговорить: "шлюха"? / Я с ужасом сказала это слово. / А согласиться этим стать самой / За целый мир богатств я не могла бы»…

ГЕРМАН. (со стоном) Опять баба…

СИРОТКИН. Мне кажется, это моё амплуа…

ГЕРМАН. (жёстко) У вас дефект речи, голубчик.

СИРОТКИН. Да? Не знал…

ГЕРМАН. Я вам как профессионал говорю. Исправите – приходите.

Герман отталкивает Сироткина, уходит.

Сироткин растерянно смотрит ему вслед, артикулирует ртом, словно нащупывает свой дефект речи.

Бросается вслед за Германом.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
ЭТЮД ПАСТЕЛЬЮ
ПРИПЛЫЛИ

В гостиной за накрытым столом сидит Василий Лукич Пехоткин.

Он респектабелен, чопорен и очень деловит. Разговаривает по телефону.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. М-да… Нет… Хорошо… (кивает) М-да… Нет… Хорошо…

Кивает, кивает, ещё раз кивает, поправляет галстук, подумав, снова кивает.

Одновременно к сцене со стороны зрительного зала идёт Герман. Он при параде, с букетом и тортом, и тоже разговаривает по телефону, не замечая, что за ним на расстоянии вытянутой руки крадётся Сироткин.

ГЕРМАН. Адочка, я уже подхожу… Извини, на экзамене задержался, один придурок достал… Ты где? (останавливается, оглядывает зал) Я что-то тебя не вижу…

Сироткин быстро ныряет за кресла.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. М-да… Нет… Хорошо… (кивает) М-да… Нет?! В смысле – нет… Хорошо…

Кивает, кивает, кивает, встаёт, важно прохаживается по гостиной.

ГЕРМАН. Как это – и не увижу?! (обеспокоено смотрит на часы) Папа уже нас ждёт, я же говорил, он проездом из Владивостока в Ижевск, он едет по делам своих филиалов и специально выкроил пару часов в своем графике, чтобы с тобой познакоми… Что?!

Герман замирает, слушая ответ, сходит с лица, убирает телефон.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. М-да… Нет… Хорошо? Ну хорошо, хорошо!

Садится за стол, смотрит на часы.

ГЕРМАН. Приплыли… (горько усмехается, говорит ближайшему зрителю) Она меня бросила. Она все-таки меня бросила!!!

Сироткин выглядывает из-за кресла. Герман в бешенстве отшвыривает торт, едва не попадает в Сироткина, тот в последний момент уворачивается и пробегает вперед.

Герман понуро идёт к сцене, спотыкается о Сироткина.

ГЕРМАН. Вы?!

СИРОТКИН. Умоляю! Ещё один шанс, Герман Васильевич! (идёт с приплясом, поёт) «Эх, яблочко соку спелого, / Полюбила я парня смелого, / Эх, яблочко цвета макова, / Я любила их одинаково!»

ГЕРМАН. (звонит) Полиция! Это Пехоткин, актёр. Да, тот самый! Меня преследует абитурие… маньяк! Да, угрожает убить, вот, слышите?

Герман приставляет телефон к Сироткину, тот с угасающим энтузиазмом допевает.

СИРОТКИН. «Эх, яблочко, куда ж ты котишься, / К чёрту в лапы попадёшь, / Не воротишься»…

ГЕРМАН. Пришлите наряд, пожалуйста!

СИРОТКИН. Ну, зачем вы так, Герман Васильевич…

Слышится нарастающий звук полицейской сирены.

Герман быстро идёт к сцене, на которой Василий Лукич кивает в телефон и обеспокоенно смотрит на часы.

ЗТМ.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
ЭСКИЗ АКВАРЕЛЬЮ
АВТОПОРТРЕТ В ИНТЕРЬЕРЕ

ИЗ ЗТМ.

В гостиную входит Герман. Василий Лукич встаёт.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, наконец-то! Рад тебя видеть.

Подходит к Герману, жмёт руку, обнимает.

ГЕРМАН. Здравствуй, папа. Прости, опоздал.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, для тебя полчаса не такое уж опоздание.

ГЕРМАН. Прости. Какой-то сумасшедший абитуриент прицепился. Просил дать ему ещё один шанс.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. И ты не дал?

ГЕРМАН. Он бездарен, как навозная муха.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (усмехается) Тоже мне… Станиславский. (берёт у Германа цветы) Я что-то не понял – ты почему один?

ГЕРМАН. Папа… Я должен тебе признаться…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Подожди. Дай, угадаю с трёх раз. Она тебя бросила!

ГЕРМАН. Нет, папа, это я…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (перебивает) Что?! Ты сам бросил Аду? Ни за что не поверю, на фотографиях она такая красавица! И потом, когда ты успел её бросить, если ещё полчаса назад был уверен, что у вас на носу свадьба?

ГЕРМАН. Папа! Я просто вдруг понял… что мне… (зажмуривается, выпаливает) Мне не нравятся женщины!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Та-а-ак… (обходит вокруг Германа) А кто же тебе нравится?

ГЕРМАН. Работа… Сцена… Студенты… Мне не нужна семья, я в этом смысле!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Слышишь, ты, Немирович-Данченко… А пятьдесят процентов акций банка «Империал» тебе не нужны тоже?!

ГЕРМАН. Нет… То есть, да… В смысле, я конечно, хотел бы, но если для этого обязательно нужно жениться, то…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (грозно) Тебе почти сорок лет, охламон! Мне нужны внуки! А у тебя только роли. Кому я передам свои капиталы?! Королю Лиру?! Гамлету?! Или этой, как её… Дрездемоне?!

ГЕРМАН. При чем здесь Дездемона, папа?! Я никогда не играл женских ролей!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А зря! У тебя хорошо получилось бы, потому что по натуре ты баба! Безвольная глупая курица! Вот почему тебя все девки бросают?

ГЕРМАН. Потому что я тряпка.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Верно.

ГЕРМАН. Потому что я размазня.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, правильно!

ГЕРМАН. Потому что я слабак.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Я всегда это говорил!

ГЕРМАН. Хлюпик, слюнтяй, синоптик…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ботаник! Даже запомнить не можешь, а ещё роли учишь…

ГЕРМАН. Я, наверное, пошёл, пап…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да иди! Досвидос! Думал, с невесткой меня познакомишь. Обсудим, как внуков назвать…

Василий Лукич не успевает договорить.

В гостиную врывается Ада (он же Сироткин) – яркая блондинка, провокационно одетая, – бросается Герману на шею, впивается в него поцелуем.

Василий Лукич, открыв рот, обходит парочку.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Однако…

Рассматривает Аду с разных ракурсов, хмурится, неодобрительно качает головой.

АДА. Гера! Родной… Как ты меня напугал! Я выхожу из магазина, а тебя нет. Я туда-сюда, а тебя – ну совсем нигде нет!

ГЕРМАН. Вы… кто?!

АДА. Гера! Ты что?! Это я, твоя Ада! (смотрит на Василия Лукича) Что с ним, вы не знаете?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А он с детства такой… С приветом немного. Синоптик…

АДА. Да? Я раньше не замечала. Ой, а вы, наверное, папа?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да, наверное…

АДА. А меня Ада зовут!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Это я уже понял. А я Пехоткин. Василий Лукич, если не возражаете…

СИРОТКИН. Какое чудесное имя!

ГЕРМАН. Папа, это не А…

Сироткин тыкает ему под рёбра, шепчет на ухо.

СИРОТКИН. Ещё один шанс, умоляю!

ГЕРМАН. Сироткин? Ты же в полиции!

СИРОТКИН. Меня отпустили. Состава преступления в моих действиях не нашли, представляете?

ГЕРМАН. Где ты взял эти шмотки?

СИРОТКИН. С девушкой одной обменялся.

ГЕРМАН. Лёгкого поведения?

СИРОТКИН. Да какая разница!

ГЕРМАН. Большая! Вон отсюда, немедленно!

СИРОТКИН. Вот увидите, я понравлюсь вашему папе!

ГЕРМАН. (яростно) Вон, я сказал!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (подходит к ним) А на фотографиях вы были брюнеткой.

СИРОТКИН. (хватается за парик) О, господи… Цвет волос – такая ерунда в наше время.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Я не договорил – сдержанной и благородной.

Сироткин замирает. Герман смотрит на него в упор, усмехается.

СИРОТКИН. Да? Прям на фотографиях это так сильно видно?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (сухо) На видео.

Герман ещё сильнее усмехается, Сироткин с горечью улыбается.

СИРОТКИН. Понятно. Значит, Гера решил меня обмануть…

Сироткин отходит к окну, женственно всхлипывает.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (морщится) Не надо, прошу вас. Я не переношу женских слёз. Что вам там мой Герка наплёл?

ГЕРМАН. Я сказал ей, пап, что ты не любишь серых мышей, что тебе нравятся бойкие и вульгарные хохотушки.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Сукин ты сын! Ты во что превратил девушку?

Подходит к Сироткину, обнимает его.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Простите этого негодяя. Он считает, что вся жизнь это театр, а все люди – его студенты, которым нужен зачёт по актёрскому мастерству. Представляю, как вам неуютно в этом наряде. Хотите переодеться?

СИРОТКИН. А разве это возможно?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Конечно. У меня горничная – очень приличная девушка. В её комнате вы можете смыть боевой раскрас и найти подходящее платье.

Сироткин стоит с ошарашенным видом, Герман беззвучно смеется.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да вы не стесняйтесь, идите. Роза уехала к маме, там никого нет.

СИРОТКИН. Да? Ах, я сейчас! (убегает)

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А вообще, эта твоя Ада – это ужас, конечно. Где ты нашёл такую дылду?

ГЕРМАН. Ну, вот… нашёл.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Слушай, а какой у неё рост?

ГЕРМАН. Пап, перестань! То тебе хоть какую невестку подавай, то внешность её не устраивает, то рост.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Устраивает! Ну, так… корявенькая маленько, но, слава богу, хоть такая! И чего она в тебе нашла?

ГЕРМАН. Всё нашла! Всё!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Главное, чтобы не сбежала, пока переодевается.

ГЕРМАН. Эта – не сбежит.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А зачем наврал, что ты её бросил?

ГЕРМАН. Пошутил.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Тупые у тебя шутки, не смешные.

ГЕРМАН. (тихо) Подожди, это только начало.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Что?

ГЕРМАН. Да так, ничего.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Тогда сгоняй на кухню, я прислугу всю отпустил. Гусь в холодильнике, шампанское в духовке. (морщится, трогает бок) То есть, наоборот. Салатики там тоже какие-то есть. Принесёшь?

ГЕРМАН. Кушать подано – моя любимая роль!

Герман по-военному разворачивается, чеканя шаг, уходит.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Шут гороховый.

Снова хватается за бок, морщится, подходит к шкафу, достаёт таблетку, кладёт под язык. Падает на диван, пытается отдышаться.

ЗТМ.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЁРТОЕ
НАБРОСОК КАРАНДАШОМ
ПАСТОРАЛЬ

Герман заходит на кухню, сталкивается с Сироткиным.

ГЕРМАН. Тебя куда послали? Ты чего здесь шляешься?

СИРОТКИН. Я заблудился! Это не дом. Это катакомбы и лабиринты какие-то…

Герман хватает его за грудки.

ГЕРМАН. А может, ты вор?!

СИРОТКИН. Я?! Ну, знаете…

ГЕРМАН. Карманы выворачивай, как там тебя… Рома.

СИРОТКИН. (пятится) Вы не посмеете тронуть женщину!

ГЕРМАН. Ещё как посмею!

Герман догоняет Сироткина, бесцеремонно облапывает, обыскивает. Сироткин женственно повизгивает, пытается отбиться от Германа. У Германа в руках остаётся кусок поролона, он брезгливо его отбрасывает. Сироткин поднимает поролон, запихивает в бюст.

СИРОТКИН. (ворчит) Рушите мне тут геометрию, понимаете ли. Налетели, облапали… А ещё педагог!

ГЕРМАН. Проваливай отсюда, аферист!

СИРОТКИН. А папа?

ГЕРМАН. Что – папа?

СИРОТКИН. Он же спит и видит внуков!

ГЕРМАН. Это не твоё дело, что мой папа видит во сне! Вон!

СИРОТКИН. И вы пропустите меня во второй тур?

ГЕРМАН. Я похож на идиота?

СИРОТКИН. Тогда экзамен продолжается.

Герман в сердцах замахивается на Сироткина, тот женственно отшатывается, закрывая лицо руками.

СИРОТКИН. Нахал! Хулиган! (опускает руки, отряхивается) Мне нужно привести себя в порядок! Где комната горничной?

ГЕРМАН. (показывает наверх) Там! Или там! А может – там! Я редко бываю в этом доме.

СИРОТКИН. Что, с папашей не складываются отношения?

ГЕРМАН (рычит). Не твое дело!

СИРОТКИН. Это потому, что вы никогда не даёте человеку раскрыться.

ГЕРМАН. Что?!

СИРОТКИН. Вы слишком рано делаете выводы и выносите приговор. Как на экзаменах, так и в жизни. Вот и меня пригвоздили – «дефект речи»! А это не дефект, это изюминка. Вот и папа ваш… Тоже с изюминкой. А вы ему ставите диагноз – тиран.

ГЕРМАН. А ты, значит, думаешь, что он душка.

СИРОТКИН. Уверен. И готов это доказать. С условием, что пройду во второй тур.

ГЕРМАН. (усмехается) Ну, ну… Комната горничной – там.

Показывает противоположное направление тому, что показывал раньше.

СИРОТКИН. Тогда дайте дорогу.

Герман отступает. Сироткин, красиво покачивая бедрами, уходит.

ЗТМ.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ
ШТРИХОВКА ПЕРОМ
ФРАГМЕНТЫ

Василий Лукич, держась за бок, сидит на диване.

Заходит Герман с подносом.

ГЕРМАН. Гусь действительно был в холодильнике, а шампанское в духовке. Уволь свою кухарку, она сумасшедшая.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Лёгкая рассеянность не повод увольнять хорошего человека. Зато Зинка глуховатая, поэтому никогда не подслушивает.

Герман ставит поднос на стол.

ГЕРМАН. Лёгкая рассеянность? Папа, если бы я перепутал духовку и холодильник, ты назвал бы меня безответственным и безалаберным идиотом…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Слушай, ну ты же не кухарка… У тебя нет пьяницы-мужа, троих неустроенных детей и внучки-инвалида. Нет? Вот и молчи.

ГЕРМАН. Какое трогательное понимание ситуации. Нам бы с мамой этого понимания… Хоть чуть-чуть.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Заткнись! Сколько раз говорил – не сметь при мне говорить о матери!

ГЕРМАН. (расставляет бокалы) А что ты бледный такой? Заболел?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (встаёт) Я?! Болеют слабаки и неудачники. А я просто дико проголодался. Что-то там твоя Ада увлеклась шмотками моей горничной. Может, сходишь за ней?

ГЕРМАН. Папа, это не Ада.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А кто?

ГЕРМАН. Мой студент.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (держась за бок) Умнее ничего не придумал? Я видел, как ты лапал её в коридоре.

ГЕРМАН. Папа!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да, я подглядывал! У меня, Гера, столько денег и такое положение в обществе, что я должен подглядывать.

ГЕРМАН. Даже за собственным сыном?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Особенно за собственным сыном.

ГЕРМАН. А если б ты ещё и подслушивал, папа, то узнал бы, что…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да брось! Нормальная девка. Немного крестьянский замес, породы, конечно, ноль, но зато какой темперамент! Чувствую, прямо огонь внутри бьёт! Так что я тебя понимаю. Аристократки это как шампанское со льдом – в голову ударит, а потом мигрень на всю жизнь. А тут водочка, родная… Сорок градусов, а то и все сто – как у медицинского спирта.

ГЕРМАН. Па-па! Хоть раз дослушай меня до кон-ца!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А зачем? Ты ведь несёшь всякий бред.

ГЕРМАН. Ну, да… Жалкий актёришка, кость в горле, позор семьи. Ада! (выходит из комнаты) Ада, ты где?! Пошли, папа ждет! Шампанское только что из духовки, гусь холодненький!

Герман вталкивает в комнату Сироткина. На нём скромное серое закрытое платье, которое ему слишком мало – выпирают плечи, в груди тесно. Волосы парика собраны в неумелый пучок. Макияж не такой яркий, строгие очки.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, совсем другое дело! Размерчик немного подкачал, правда, но это не страшно. Вы этого охламона больше не слушайте. Он мне, знаете, что про вас только что сказал?

СИРОТКИН. Что?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (смеётся) Что вы его студент!

СИРОТКИН. (хохочет) Правда?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да! Представляете, не студентка даже, а студент!

СИРОТКИН. (хохочет) Студент! Типа ломает комедию?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да! Представляете!

СИРОТКИН. Ой, не могу! Ему везде мерещатся эти студенты… Которым надо поставить зачёт или сдать экзамен!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да, да! По актёрскому мастерству, я в курсе!

СИРОТКИН. Разрешите вас пригласить…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Куда?

СИРОТКИН. На танец.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (отмахивается) Да что вы! Я не танцую.

СИРОТКИН. Тем более. А то помрёте и ни разу не потанцуете…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Что?!

СИРОТКИН. Где тут у вас музыка?

Находит музыкальный центр, включает. Обнимает Василия Лукича в танце, ведёт. Наступают друг другу на ноги. Шепчутся. Смеются.

Герман задумчиво пьёт шампанское.

ГЕРМАН. Я вам не мешаю?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Что?!

ГЕРМАН. Не мешаю я вам?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А, нет!

СИРОТКИН. Гера, твой папа прелесть. А ты говорил – урод.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Что, правда, так говорил?

СИРОТКИН. Ну, смысл вкладывал этот!

ГЕРМАН. (выключает музыку) Так, всё, хватит! Переходим к официальной части. Прошу всех за стол.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну вот, первый раз резвился не по регламенту. (целует Сироткину руку) Спасибо вам, Адочка. Вы тоже прелесть. И вам очень идёт это платье.

СИРОТКИН. Правда? А вот Гера никогда не делает мне комплименты.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (грозно) Герыч, а ну-ка! Шепни ей немедленно пару ласковых!

ГЕРМАН. (ошарашено) Как ты меня назвал, папа? Герыч?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А что? Тебе не нравится?

ГЕРМАН. (закашливается) Просто это как-то не в твоём духе…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Шепни, я сказал!

Герман подходит к Сироткину, что-то шепчет ему на ухо. У Сироткина округляются глаза.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А теперь целуйтесь!

ГЕРМАН. Может, не обязательно?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Я сказал – целуйтесь! Я должен быть уверен, что у меня скоро родятся внуки! (трёт правый бок)

Сироткин бросается Герману на шею, страстно его целует. Герман яростно отбивается. Василий Лукич ухмыляется.

Все рассаживаются за стол, Герман хватает салфетку, с остервенением трёт губы.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (тихо и игриво Сироткину) Что он тебе сказал?

СИРОТКИН. Не могу повторить…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Кстати, можешь называть меня папа.

СИРОТКИН. Не могу повторить, папа…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (разливает шампанское) Значит, хорошо сказал, правильно… По-нашему, по-Пехоткински. Может ведь, когда хочет! (поднимает бокал) Ну что, за встречу?!

Сироткин и Герман тоже поднимают бокалы, чокаются.

СИРОТКИН И ГЕРМАН. За встречу!

Гаснет свет, Сироткин женственно взвизгивает.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Чёрт…

ГЕРМАН. Опять старая песня?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, да, пробки вылетели. Герыч, глянь, ты в этом разбираешься.

ГЕРМАН. Я?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, да, ты же артист. Артисты во всём разбираются, особенно в тонких материях.

ГЕРМАН. (встаёт) Я тебя очень прошу, не называй меня Герычем!

Герман, подсвечивая себе телефоном, уходит.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ой-ой-ой, Герыч ему не нравится… А ты как его называешь ласково?

СИРОТКИН. Ласково?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, да, ласково…

СИРОТКИН. (смущается) По-разному… Зайчик, рыбка, слоник, солнышко, котик… Да, котиком чаще всего.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Не ври.

СИРОТКИН. В смысле?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. В смысле, ты не такая дура, чтобы так называть Герку. Да он бы тебя убил! Ха-ха – котик! Давай, признавайся, пока Герки нет. Ну?

СИРОТКИН. Э-э… Это очень интимно… Может, пусть останется тайной?

Василий Лукич встаёт, прохаживается по комнате.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Вот так всегда… Как только я хочу быть внимательным, чутким, интересоваться жизнью семьи, тут же чёрт из табакерки – прыг! – это личное пространство! Не переходи границу! Не смей! Не лезь! А потом чуть что – обвинения летят, как пулемётная очередь! «Тебя только деньги интересуют, ты ничего не видишь, не замечаешь!» (рявкает) Как ты называешь Герку?!

СИРОТКИН. (в замешательстве) Э-э…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну?!

СИРОТКИН. Зая… Заёбушек.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ка-ак?!

СИРОТКИН. Заёбушек. Я же предупреждала, что лучше не говорить.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Первый раз поинтересовался подробностями личной жизни своего сына… М-да, лучше бы не интересовался… А сколько обвинений было в мой адрес – ты невнимательный, тебе плевать! Вот! Спросил! (хватается за бок, сгибаясь, садится) А ведь каждое обвинение калибром девять миллиметров вот сюда било…

СИРОТКИН. Вас ранило?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ещё как. Организм сдал… Я ведь почему хочу, чтобы Герка быстрее женился… Болен я, Ада. Сильно болен. Долго не протяну. А Герка тряпка и раздолбай, я не могу дела ему свои передать… Чтобы он смог стать полноценным председателем совета директоров моего банковского холдинга, ему женщина рядом нужна. Желательно жёсткая, а ещё лучше – алчная. Ты жёсткая?

СИРОТКИН. Э-э-э…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, во всяком случае – точно алчная.

СИРОТКИН. С чего вы взяли?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Неалчных баб не бывает. В принципе. Слушай, что-то хреново мне совсем, боюсь, я до вашей свадьбы не дотяну. (берёт телефон, звонит) Алё, это Пехоткин. Срочно пришлите ко мне моего юриста, мне нужно оформить брак. Да не мой, а сына! Да, и как можно быстрее. (нажимает отбой) У тебя паспорт с собой?

Сироткин отрицательно машет головой.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ладно, неважно, так распишут.

СИРОТКИН. Может, лучше врача?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ни в коем случае! Если кто-то узнает, что я при смерти, знаешь, что начнётся?

СИРОТКИН. Происки конкурентов?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Происки… Вот станешь женой директора банка "Империал", узнаешь, что это интеллигентное слово сюда не подходит.

СИРОТКИН. А какой у вас диагноз?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А никакой! Я, что, идиот, светить своё смертельное заболевание?

СИРОТКИН. Вы, что… не обращались к врачу?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Слушай, не начинай, а? Я точно знаю, что мне кранты. Поэтому делаю всё возможное, чтобы подстраховаться. Сейчас по быстренькому распишитесь, и я передам Герке документы и власть. Присмотришь за моим обормотом? Чтобы его акулы бизнеса не загрызли?

СИРОТКИН. (неуверенно) Присмотрю…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Вот и ладненько. Хорошая девочка… Я почему-то в тебя сразу поверил. Есть у тебя… плебейская хватка! Ух, чёрт… прихватило-то как! (сгибается) Ты вообще из какой семьи?

СИРОТКИН. Э-э-э…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ладно, не говори. И так понятно – папы нет, мама пьёт.

СИРОТКИН. (обиженно) Ну, почему же… Папа инженер, мама учительница…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Я же говорил. Это одно и то же… Только не обижайся, мне такая жена для Герки и нужна. Когда ты почувствуешь запах настоящих денег, против тебя ни один конкурент не попрёт. Все их, как ты говоришь – происки, – разобьются о твою алчную натуру.

СИРОТКИН. Послушайте, но может, вас можно ещё спасти?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (стонет) Нельзя. Господи… хоть бы до вашей регистрации дотянуть… Дай-ка вон тот альбомчик… Вон там, на полке стоит…

Сироткин, подсвечивая себе телефоном, находит на полке фотоальбом, приносит. Василий Лукич любовно его гладит, открывает.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Герка думает, что я его не люблю… А я вот… все фотографии детские храню. Видишь, он в ванночке. Три месяца ему, головку ещё не держит, смешной такой…

СИРОТКИН. Ой, и правда смешной…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А тут полгода ему, уже тогда артист был. Услышит по телевизору песню, и давай рожи корчить. Если грустная песня, то грустные рожи… если весёлая, то радость изображает – руками машет и хохочет. Ни разу не перепутал, стервец такой! Я ведь ему сам пел!

СИРОТКИН. Да ну? Не верю.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (поёт) «Как родная меня мать провожа-ала! / Тут и вся моя родня набежа-ала!» Это грустное.

СИРОТКИН. А веселое?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ (поёт) «Скажите, девушки, подружке вашей, / что я не сплю ночей, о ней мечтаю…»

СИРОТКИН. Да у вас голос!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да какой это голос… Так, баловство одно.

СИРОТКИН. Ну, не знаю, у нас в Твери вы бы были звездой.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Вот поэтому я не в Твери. А у тебя, кстати, с отцом как отношения?

СИРОТКИН. Нормальные.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Понятно. Значит, никакие. Как у нас с Геркой.

СИРОТКИН. Просто папа сына хотел. А родилась дочка.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да что ты говоришь! Это, конечно, причина уважительная. Очень уважительная! (шёпотом) Гад какой инженер этот…

СИРОТКИН. (листает альбом) А где его мама?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (резко) Мамы у Германа нет.

СИРОТКИН. Как, совсем?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Совсем. И тема закрыта.

СИРОТКИН. А Гера знает, что вы умрёте?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Теоретически – знает, конечно. Теоретически – все умрут.

СИРОТКИН. Вы не сказали ему, что больны?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А зачем? Вот помру, и узнает.

СИРОТКИН. Но он должен спасать вас! Искать врачей, клиники, носиться с анализами…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Девочка… В этой жизни никто никому ничего не должен. Ясно?

СИРОТКИН. Ясно. И грустно.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А ты не грусти. Это самое справедливое и весёлое, что надо себе уяснить. И нести впереди себя как флаг.

СИРОТКИН. Ага, с черепом и костями.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да! С черепом и костями. Ты умная девочка!

СИРОТКИН. (листает альбом) Только детские фотографии, и ни одной взрослой. В каком возрасте вы его разлюбили?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Не разлюбил, а перестал понимать. Лет в девять, когда он начал коллекционировать бабочек… Или нет… в двенадцать, когда он начал бренчать на гитаре. Хотя нет, пожалуй, в семнадцать, когда он отрастил патлы и собрал какую-то рок-группу…

СИРОТКИН. Слушайте, а может, вы невзлюбили его за то, что он делал то, чего хотели вы, но не рискнули?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Слышь, ты, психоаналитик… Твоё дело детей рожать и Герыча в обиду не давать акулам бизнеса, ясно?

СИРОТКИН. Ясно.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Кстати, о детях. Как ты назовёшь сына?

СИРОТКИН. Э-э…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Вот мне уже не нравится, когда ты так начинаешь фразу. Надо отвечать чётко и ясно: «Сына я назову Васей. В честь деда!»

СИРОТКИН. Сына я назову Васей.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А дочку?

СИРОТКИН. Э-э-э…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Тьфу ты! Вот дурында! А дочку я назову Василиса. В честь деда!

СИРОТКИН. Точно!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А второго сына?

СИРОТКИН. Ва… Ва… Ва…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Второго называть Васей необязательно. Запутаешься. Назови Лукой. В честь прадеда.

СИРОТКИН. Хорошо.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А вторую дочку?

СИРОТКИН. Лукерья.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ишь ты, сообразительная. А третьего сына?

СИРОТКИН. А-а-а…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ты, что, думаешь на этом остановиться?

СИРОТКИН. Ну… В общем-то… Как бы да.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А ещё крепкая крестьянская порода называется! Вон, ручищи-то какие! А ножищи! А грудища! Да ты не меньше двенадцати настрогать должна!

СИРОТКИН. У вашей родни так имён не хватит…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Хватит! Я тебе список дам. И денег моих на всех хватит! Обещай, что каждые два года по ребёнку будешь рожать.

СИРОТКИН. Да…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Что да?

СИРОТКИН. Обещаю.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Клянись!

СИРОТКИН. Э-э-э…

Слышится громкий треск, видны электрические вспышки, громко кричит Герман.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Герыч… Там же Герыч!

Бросается к двери, но, загнувшись от боли, падает.

Сироткин выбегает из комнаты.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (лежит) Герыч…

Заходит Герман.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (вскакивает) Заёбушек!!!

ГЕРМАН. Что?!

Василий Лукич бросается к нему, обнимает.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Живой, сволочь!!! А напугал-то как! Там же двести двадцать вольт!

ЗТМ.

ДЕЙСТВИЕ ШЕСТОЕ
РАСТУШОВКА САНГИНОЙ
ПАНОРАМА

Василий Лукич сидит на диване.

ГЕРМАН. Ка-а-ак ты меня назвал?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Не обращай внимания. Ада призналась, что так называет тебя в постели.

ГЕРМАН. (шумно выдыхает) Нет, ну это уже ни в какие ворота!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да ты не подумай! Она долго не признавалась! Я её ужасно пытал, чтобы призналась, буквально иголки под ногти загонял…

ГЕРМАН. Папа! Какого чёрта!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Знаю! Это не моё дело… Но есть одно маленькое обстоятельство, которое позволяет мне немного чудить…

ГЕРМАН. Какое обстоятельство, папа?

Василий Лукич хватает бутылку, разливает шампанское.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Выпить хочешь?

ГЕРМАН. Не уходи от ответа! Какое обстоятельство позволяет тебе чудить и обзывать этим… Язык не поворачивается сказать!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (пробует шампанское) У-у… Тёплое шампанское это просто какая-то прелесть. Сразу в голову стреляет! (отщипывает гуся) А гусь холодный просто отпад! (жуёт, хватается за бок)

ГЕРМАН. Папа! Что происходит?

Вспыхивает яркий свет. Заходит потрёпанный Сироткин в разорванном платье, чулок со стрелкой приспущен, каблук сломан, парик всклочен и слегка на боку.

СИРОТКИН. Твой папа смертельно болен, вот что происходит!

ГЕРМАН. Что?

СИРОТКИН. Он скоро умрёт, поэтому поскорее хочет передать бразды правления банка тебе. Но поскольку считает тебя рохлей и тряпкой, то нас сейчас срочно распишут, потому что у меня плебейская хватка, и я смогу на тебя положительно повлиять!

У Германа округляются глаза.

ГЕРМАН. (бормочет) Я только два слова понял – "умрёт" и "распишут".

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (Сироткину) Ну зачем же так в лоб?! Такую информацию надо выдавать гомеопатическими дозами, Ада!

СИРОТКИН. Да? А смысл?

Герман хватается за сердце, оседает на диван. Василий Лукич показывает на него.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Видишь, помрёт сейчас от радости раньше меня.

ГЕРМАН. Папа… Что из этого правда?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Всё. Это первый раз в моей жизни, когда правда – всё.

Сироткин подтягивает чулок, озабоченно рассматривает стрелку.

ГЕРМАН. Меня, что, будут женить? Прямо здесь?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. То есть, то, что я при смерти, тебя мало интересует?

ГЕРМАН. А ты при смерти?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Слава тебе, господи! Дошло!

ГЕРМАН. Не верю…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ты эти свои штучки брось, Мейерхольд. Тут тебе не экзамен, а я не студент. Давайте, быстренько в порядок себя приводите. Сейчас приедет юрист. (смотрит на Сироткина) Голубушка, вас, что, насиловали?

СИРОТКИН. Там у вас изоляция слабая, и фазу на ноль перемкнуло… А еще стремянка короткая… Навернулась, короче, я.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (поражённо) Ёлки… А ты кто по специальности?

ГЕРМАН. Папа! Она мой студент! Тьфу ты, абитуриент! Хочет пройти во второй тур…

Сироткин подскакивает к Герману, дергает за руку, зажимает ему рот.

СИРОТКИН. Ужас, что стресс с человеком делает!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Так возьми её во второй тур, Герыч, жалко, что ли? Ишь, Мэрилин какая Мурло! Семейственность, конечно, поганое дело в творчестве, но если так хочется человеку… Осветителем, если что, будет. (протягивает руку Сироткину) Давай зачётку!

СИРОТКИН. Что?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, где там у вас допуск на второй тур обозначается?

СИРОТКИН. (суетливо) Ой… Сейчас… (пытается нащупать карман)

Звенит звонок в дверь.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. О! А вот и юрист! Вы тут хоть причешитесь, что ли, а то чёрт знает, на кого похожи!

Василий Лукич выбегает из комнаты. Сироткин и Герман смотрят друг на друга.

СИРОТКИН. Герман Васильевич, а нас ведь сейчас того… распишут.

ГЕРМАН. (в задумчивости прохаживается по комнате) А пусть.

СИРОТКИН. Что – пусть?

ГЕРМАН. Пусть распишут. Папаша автоматически передаст мне банк, насколько я понял?

СИРОТКИН. Вы правильно поняли.

ГЕРМАН. Так пусть расписывают. Жену я себе быстро не найду, все невесты от меня почему-то непременно сбегают. А ты – вот она. Вполне себе годная невеста.

СИРОТКИН. А вас не смущает, что я…

ГЕРМАН. Нет! Меня ничего не смущает! Получишь доступ во второй тур. Да что там – сразу в третий. Или… Да ладно, считай, зачислен!

СИРОТКИН. Ваш папа не одобряет такой семейственности.

ГЕРМАН. Плевать мне на то, что он не одобряет.

СИРОТКИН. И вас не волнует, что он умрёт?

ГЕРМАН. (пожимает плечами) Не знаю. Кажется, нет. То есть, по-человечески волнует, конечно, но как представлю, что у меня банк и чёрт знает сколько миллионов годового дохода, так вроде и не волнует…

Сироткин снимает парик, вытирает лицо.

СИРОТКИН. А ведь вы говно, Герман Васильевич.

ГЕРМАН. Эй, я бы попросил выбирать выражения!

СИРОТКИН. А тут выбирай, не выбирай, всё равно – Заёбушек. На палочке. (отбрасывает парик) И на фиг мне ваш театральный не сдался!

Слышатся шаги. Герман хватает парик, пытается нахлобучить его на Сироткина.

ГЕРМАН. Пожалуйста! Умоляю! Не признавайся, что ты не Ада! Это мой шанс!

Сироткин сопротивляется.

ГЕРМАН. Пусть нас распишут! А то папаша или не помрёт, или передумает, или всё сразу одновременно! А я хочу денег! Свободы! Положения в обществе! Я устал сидеть в приёмной комиссии и слушать вот таких вот как ты бездарей! А хочешь, я дам тебе главную роль? Я всё смогу, если у меня будут деньги! Даже фильм смогу снять с тобой в главной роли! Анну Каренину хочешь сыграть?!

СИРОТКИН. Не трогайте меня! Отпустите!

ГЕРМАН. А Сонечку Мармеладову?!!

СИРОТКИН. Нет!

ГЕРМАН. Тогда Татьяну! А, может, самого Онегина?! Хочешь? «Люблю я бешеную младость, / И тесноту, и блеск, и радость, / И дам обдуманный наряд; / Люблю их ножки; только вряд / Найдете вы в России целой / Три пары стройных женских ног. / Ах! долго я забыть не мог / Две ножки... Грустный, охладелый, / Я всё их помню, и во сне / Они тревожат сердце мне».

Сироткин замирает, Герман надевает на Сироткина парик, скручивая, обнимает.

Заходит Василий Лукич – одной рукой держится за бок, в другой у него письмо.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Это не юрист. Это почтальон. Вы можете себе представить, что в природе ещё, оказывается, существуют почтальоны? Да хватит уже обниматься! Успеете ещё.

ГЕРМАН. (отпускает Сироткина) От кого письмо, папа?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. От того, про кого в этом доме нельзя говорить.

ГЕРМАН. От мамы?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Молчать!

Собирается порвать письмо, но Герман его выхватывает.

ГЕРМАН. Ты даже перед смертью не хочешь узнать, что она хочет тебе сказать?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ладно, читай.

Герман, подумав, собирается рвать письмо, Сироткин его выхватывает.

СИРОТКИН. О, господи! Вот семейка! Даже страшно как-то вливаться в ваши ряды! (вскрывает письмо, читает) «Зайки мои! Как вы там? Очень за вас волнуюсь, хотя понимаю, что вы на меня обижены и, скорее всего, знать обо мне ничего не хотите. Но я вас очень люблю, и знаю – вы меня тоже любите. Тут нет интернета, тут вообще ничего нет, только степь и суслики, поэтому пишу вам это письмо по старинке, ручкой на бумаге, и отправляю почтой. Надеюсь, оно дойдёт к вам в этом столетии и при вашей жизни, учитывая скорость работы почты. А если всё-таки не дойдёт, значит, не судьба. Но если дойдёт, вы будете знать, что я о вас думаю постоянно, и никакие тяготы этой рискованной экспедиции не заставят меня забыть о моих зайках – тебе, Василёк, и тебе, Герочка…».

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (выхватывает письмо) Так, всё, хватит. Опять ничего дельного, одни розовые сопли.

СИРОТКИН. Какая чудесная мама. И давно она в экспедиции?

ГЕРМАН. (усмехается) Всю жизнь.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Я даже не понимаю, как у нас появился Герка.

СИРОТКИН. Она археолог?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Хуже.

ГЕРМАН. Геолог. Нефть ищет. У неё нюх на нефть.

СИРОТКИН. По-моему, вы должны ей гордиться.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Вот ты и гордись! Свекровью. Только подожди, когда я помру.

СИРОТКИН. Дайте, я письмо дочитаю. Вдруг там что-нибудь важное.

Василий Лукич сминает письмо, размахнувшись, отбрасывает его.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ага, точка на карте, где нужно строить нефтяную вышку.

СИРОТКИН. По-моему, вы зря разбрасываетесь вышками.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Мне важней сына женить. Ужас, как болит… (смотрит на часы) Где же этот юрист, чёрт бы его побрал!

СИРОТКИН. А знаете, я не могу выйти замуж за Геру!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Это ещё почему?

ГЕРМАН. (тыкает Сироткина в бок, шепчет на ухо) Не вздумай ему признаться! Стресс убьёт его!

СИРОТКИН. Потому что… я не хочу становиться членом вашей семейки! Мать за человека не держат, потому что она нефть, видите ли, ищет. Чудесную, между прочим, мать! Сидит в степи, среди сусликов, и слова любви при свете костра пишет. А папаша только и думает о своих миллионах, готов сына на ком попало женить, лишь бы денежки не оттяпали ушлые конкуренты! Сын – дурак! Ну, вот просто дурак и всё, как говорится, без комментариев. Нет, мне это не нужно! Я пошла! То есть, пошел…

Сироткин марширует к выходу, Василий Лукич хватает его за шиворот, подводит к Герману.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Она прекрасна, Герыч. Это тот человек, который тебе нужен.

ГЕРМАН. Я знаю, папа.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Держи её, чтобы не сбежала.

Вручает Сироткина Герману, тот крепко его держит.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Сейчас позвоню юристу. Куда он пропал? (звонит)

СИРОТКИН. Я не Ада!

Получает легкий тычок от Германа.

СИРОТКИН. Я студент!

Получает второй тычок.

СИРОТКИН. То есть, абитуриент!

ГЕРМАН. Ты так понравился папе, что тебя это уже не спасёт.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Абонент недоступен. Юрист, наверное, в пробке застрял. Успеть бы, пока меня не накрыло…

Сироткин вырывается.

СИРОТКИН. Ну, хорошо. Раз вы во что бы то ни стало решили меня женить, в смысле, отдать замуж за этот ваш банк, как его… «Импотент»…

ГЕРМАН. «Империал».

СИРОТКИН. Без разницы. Так вот, раз это так неизбежно, я беру ситуацию в свои руки.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. В каком смысле?

СИРОТКИН. Во всех! Нормальных людей из вас, конечно, уже не сделаешь, вы отравлены… Господи, чем только вы не отравлены! Тщеславием, честолюбием, глупостью, жадностью, постоянным враньём… Но кое-что ещё можно попробовать сделать.

ГЕРМАН. И что же?

Сироткин достаёт из-под платья телефон, звонит.

СИРОТКИН. Алё, тёть Клав. Это я. Да нет, всё нормально, не заболел. Вернее, заболел, но не я. Мой будущий тесть. Ага, отец моего мужа. Да не говорите, сам от себя не ожидал. Острая боль в правом боку его беспокоит. Температура?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Прекратите немедленно, мне нельзя к врачу!

СИРОТКИН. (щупает ему лоб) Есть! Тридцать семь и три, не выше. Что? Пальпировать? Ну, почему же, конечно, смогу.

Сироткин толкает Василия Лукича на диван, задирает рубашку, мнёт живот. Василий Лукич орёт.

СИРОТКИН. Живот как доска. Ты права, тёть Клав, похоже на аппендицит.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Какой, к чёрту, аппендицит?! У меня смертельное заболевание!

СИРОТКИН. Конечно, смертельное. Если срочно не вырезать. «Скорая» уже едет, вас вынести или сами дойдёте?

Василий Лукич вскакивает.

СИРОТКИН. (в трубку) Тёть Клав, сам дойдёт.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. У меня не может быть обычного аппендицита!

СИРОТКИН. Может. Если у вас болит в боку, то это совсем не значит, что это четвертая стадия, уважаемый Василий Лукич.

ГЕРМАН. Что за тётя? Что происходит? Папа, стоять!

СИРОТКИН. Тётя Клава, моя квартирная хозяйка, я у неё комнату снимаю. Она врач на «Скорой». Не переживайте, всё будет по первому разряду. Зря вы думаете, что лечить могут только в дорогих клиниках за границей. В обычной больнице тоже спецы работают. Где ваш страховой полис?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Что?! Я не дам себя резать чёрт знает, кому!

СИРОТКИН. Не чёрт знает кому, а квартирной хозяйке жены своего сына!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Герыч! Найди мой полис!

ГЕРМАН. Папа, ты хорошо подумал?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А!!! Испугался, подлец, что меня вылечат?!

ГЕРМАН. Папа!

Герман начинает переворачивать шкафы, натыкается на альбом с фотографиями, открывает его, потрясенно рассматривает фотографии.

ГЕРМАН. Это кто, папа?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (смущается) Ищи полис, дуралей.

СИРОТКИН. Не узнаешь? Вот здесь у тебя головка ещё не держится, а вот здесь ты ветрянкой болеешь, а вот здесь в первый класс пошёл…

ГЕРМАН. (потрясённо) Пап, ты хранишь все мои детские фотографии?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Полис ищи! Тётя Клава ждёт!

СИРОТКИН. Вот что вы за люди такие, а?! Почему нормальные человеческие чувства у вас считаются слюнтяйством и слабостью?! Да, он хранит все твои фотки, Гера! Он каждый день перед сном рассматривает этот альбом! Видишь пятна на фотографиях? Это – следы от его слёз.

ГЕРМАН. (растроганно) Папа…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Как обидно. Я умру, потому что у меня нет страхового полиса…

ГЕРМАН. Пап, да я его из-под земли достану!

Начинает рьяно перерывать ящики стола.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да не суетись, Герыч. У меня его, кажется, нет. Какой полис у олигарха? Мы же всё покупать привыкли. Кстати, а если тёте Клаве на лапу сунуть, она мне аппендицит вырежет?

СИРОТКИН. Нет. Только по полису.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, вот, я же говорю – умру.

ГЕРМАН. Папа… Мне не нужен твой банк! Только не умирай! (обнимает Василия Лукича) Пожалуйста!

СИРОТКИН. О, уже лучше. Что-то человеческое забрезжило на горизонте…

Сироткин снимает парик, вытирает им лицо.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. О, господи… У меня уже галлюцинации.

ГЕРМАН. Это не галлюцинации, пап. Это второй тур. Роман Сироткин сдаёт экзамен.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А Ада где?

СИРОТКИН. Можно, я отвечать не буду? Полис ищите.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Подождите, а кто мне внуков родит?

СИРОТКИН. Кто-нибудь да родит. (Герману) К студенткам своим присмотритесь, Герман Василич. Есть очень даже ничего!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Я вспомнил! У юриста мой полис!

СИРОТКИН. Отлично! Значит, юрист нам всё-таки пригодится.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (Сироткину) Нет, подождите! А вы, что, собираетесь вот так просто соскочить?!

СИРОТКИН. А вы что предлагаете?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Не знаю. Я к вам привык, Ада. Вы непременно должны остаться в семье. Может, выделить вам долю в бизнесе?

ГЕРМАН. Папа!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Что папа?! Этот твой Ада так лихо всё разруливает – и аварии с электричеством, и отношения отцов и детей, и проблемы со здоровьем…

Герман хватает парик, напяливает на Сироткина.

ГЕРМАН. Хорошо. Я согласен. Пусть у неё будет доля в бизнесе, а то я, и правда, один с этим банком не справлюсь.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Эй, минуточку! Что значит – один? Я ещё жив! И не факт, что тётя Клава меня зарежет.

СИРОТКИН. Прекратите! Мне ничего не надо! Мне уже даже второй тур не нужен. Уеду домой, в Тверь, пойду работать электриком. Идите вы все…

Пинает скомканное письмо, хочет уйти.

СИРОТКИН. (бормочет) Жадные, корыстные, бездарные, злые…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (хватает его за руку) Последняя просьба умирающего!

СИРОТКИН. Ну?

Василий Лукич поднимает скомканное письмо, протягивает Сироткину.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Прочитай, а?

СИРОТКИН. Вслух?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, конечно. И с выражением.

ГЕРМАН. Пап, зачем? Ты никогда не читал маминых писем.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. А это хочу прочитать. Знаешь, когда смерть когтистой лапой хватает тебя за горло, по-другому смотришь на письма.

ГЕРМАН. Папа, какая к черту когтистая лапа?! У тебя всего лишь аппендицит!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Это пока что аппендицит… Разрежут – увидят, что там на самом деле. (всхлипывает) Читай, Ада. Хорошо прочтешь, Герыч пропустит тебя во второй тур. Правда, Герыч?

ГЕРМАН. Договорились. (Сироткину) Я сразу в третий тебя пропущу. Ну, правда, зачем тебе эта Тверь, Сироткин? И какой из тебя электрик? У тебя же талант. Подучим немного – будешь Катерину в «Грозе» играть. Или Дездемону в «Отелло». А пока задание на второй тур – сыграть мою маму-геолога, в степи, среди сусликов.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да, обнаружившую нефтяное месторождение!

СИРОТКИН. (ставит на пол шампанское) Это костёр. (ставит стул) Это нефтяная скважина. (показывает на себя) Это мама. Кстати, как меня зовут?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Верунчик.

ГЕРМАН. Вера Антоновна.

СИРОТКИН. (раскланивается) Монолог Верунчика в степи. (читает письмо) «Зайки мой! Как вы там?»

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Это ты уже читал. Ты давай дальше.

СИРОТКИН. Так, это тоже читал…… мр… бр… Вот! «…не заставят меня забыть о моих зайках… Василий! Я очень долго думала о твоём признании. И знаешь, что решила? Я не имею права тебя ни в чём обвинять! Я всю жизнь в экспедициях, поэтому твоя измена в Твери, когда ты открывал там филиал своего банка, вполне естественна и закономерна. Я встретилась с этой учительницей, она очень милая. Сказала, что полюбила тебя, но ты сразу признался, что женат и никогда в жизни не разведёшься, потому что Пехоткины не разводятся. » (хмурится) Тверь? Учительница?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Читай дальше, не выходи из роли, это отвлекает.

СИРОТКИН. (быстро читает) «Твой сын Ромка очаровательный. Он очень талантливый, я убедила его поступать в театральный к нашему Герману. Мы с его мамой договорились, что не будет никакого блата, Герочке обо всём расскажем уже потом, когда Рома поступит.»…

ГЕРМАН. Не верю…

СИРОТКИН. И я… не верю. Мама сказала, что это её одноклассница приезжала… А это был… ваш Верунчик?!

ГЕРМАН. Вера Антоновна. Попрошу без фамильярностей.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Дальше!

СИРОТКИН. (читает) «Твои сыновья, Василек, все в тебя. Ведь ты тоже мечтал стать артистом. А стал банкиром. Деньги, конечно, важнее. Зато теперь талант, который ты передал по наследству, будет жить в твоих мальчиках. »… Подождите, так это что получается? Папа-инженер мне не папа?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Твой папа-инженер получается тебе не папа…

ГЕРМАН. Папа, я что-то не понял. Кем ты хотел быть?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Это единственное, что тебя поразило?

ГЕРМАН. Если честно, то да. В том, что у меня полстраны братьев и сестёр, я нисколько не сомневался.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Вот только не надо делать из меня гулёну! У тебя один брат! Вот этот! И он очень талантлив. Присмотрись.

Сироткин пихает Германа под дых.

СИРОТКИН. Так что ты там говорил? Дефект речи? Исправишь – приходи?

ГЕРМАН. Не, ну, ты и правда пришепётываешь немного…

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Пацаны, не деритесь. Успеете ещё, когда наследство делить будете. Ромыч, читай дальше письмо…

СИРОТКИН. «Вася, кажется, я нашла золотую жилу. Искала нефть, а нашла золото. Так бывает, Вася, и это не самый большой сюрприз, который преподносит нам жизнь. Люблю вас, зайки мои. Надеюсь, что пока это письмо до вас дойдёт, с Ромой вы уже познакомитесь. Люблю всех, задержусь тут на полгода. Золото золотом, а нефть надо искать. »

Слышится сирена "Скорой помощи".

СИРОТКИН. А вот и тётя Клава приехала.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Братцы-кролики, если б вы знали, как я боюсь врачей…

ГЕРМАН. Папа, аппендицит лучше отрезать. Чтобы больше не воспалялся.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Обнимитесь, что ли. Я должен перед смертью знать, что вы помирились.

СИРОТКИН. Какой смертью, Василий Лукич? Тётя Клава хорошо вас разрежет, особенно если узнает, что вы мой родной отец.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (бросается от двери) Разрежет?! А! Не надо! Я не поеду!

СИРОТКИН. Гера, лови его! Нашего папу надо спасать!

Герман и Сироткин пытаются поймать уворачивающегося от них Василия Лукича.

СИРОТКИН. Папа! Аппендикс порвётся!

ГЕРМАН. Будет перитонит!

СИРОТКИН. Это смертельно опасно!

ГЕРМАН. Ты мне нужен живым, папа!

СИРОТКИН. И мне! Чтобы серьезно поговорить! А лучше – морду набить! За маму, которую бросил! И за Верунчика, которому изменил!

ГЕРМАН. Да что ж ты прыгаешь как блоха! А ещё олигарх!

СИРОТКИН. (останавливается) Так, всё, я сейчас позову тётю Клаву, у неё большой опыт в отлове больных.

Сироткин идёт к двери.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Не надо! Пожалуйста, тётю Клаву не надо. Нет у меня никакого аппендицита!

СИРОТКИН. Все больные так говорят.

Сироткин открывает дверь, Василий Лукич хватает его за руку.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Правда, нет! Я симулянт! Я ведь это письмо ещё вчера прочитал! Это не почтальон приходил, я соседа попросил мне вечером в дверь позвонить! Вы же видели, я не удивился совсем. Потому что письмо пришло вчера!

Сироткин и Герман замирают.

ГЕРМАН. И что? Какой вывод из этого следует?

СИРОТКИН. Да, какой вывод?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, как какой… Я же знал, что сегодня вступительный экзамен. А Герка – монстр, у него хрен пройдёшь во второй тур, всех на следующий год отсылает.

ГЕРМАН. И что?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ну, что-что… Позвонил твоей маме – твоей, (показывает на Сироткина), а не твоей, (показывает на Германа) – она сказала, что Ромыч настырный и очень любит женские роли играть, амплуа у него такое…

ГЕРМАН. Та-ак… А юрист, которого ты позвал, чтобы нас расписать? Где он?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Да нет никакого юриста. Это я так, импровизировал. На актерские этюды вас разводил. Хотел посмотреть, как выкручиваться будете.

ГЕРМАН. А полис?

СИРОТКИН. Что – полис?! Ты, правда, веришь, что тетя Клава не будет лечить меня без полиса, за наличные?! Ге-рыч! Вот поэтому тебе нельзя доверять банк!

СИРОТКИН. Кажется, до меня дошло. (звонит) Тёть Клав, отбой тревоге. Нет тут никакого аппендицита. Это у моего родного папаши воспаление хитрости. Я потом всё объясню… (нажимает отбой) Слышь, Гера, а Ада-то тебя не бросала!

ГЕРМАН. Ничего не понимаю. А кто тогда меня бросил?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Вот поэтому я захотел второго сына, а тебе брата. Ты туго соображаешь, Герыч.

СИРОТКИН. Чего непонятного? Когда меня из полиции выпнули, ко мне подошла девушка и сказала – а давай, не глядя, махнёмся имиджем. Я ей отдал свои вещи, она мне свои, плюс косметику и парик. Ада с ним в сговоре, Гера. Нас развели, как последних лохов.

ГЕРМАН. Ура… Ура!

Выхватывает телефон, звонит, отбегает в сторону.

ГЕРМАН. Ада, Адочка, это правда? Это мой папаша тебя заставил? Да-да, в смысле - попросил… Ну да, я обиделся… Да, очень… Люблю, конечно. Прощение будешь вымаливать долго и медленно… По слогам… (переходит на ласковый шёпот)

СИРОТКИН. А с аппендицитом зачем этот цирк?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Как зачем?! Надо же было понять, что ты за человек. Рядом с больным олигархом проявляются все душевные качества. Твои – просто на высоте. Дай, поцелую, Ромка!

Василий Лукич обнимает Сироткина, чмокает в обе щеки, снимает с него парик, отбрасывает, вертит Сироткина перед собой.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Хорош… Ну, хорош! Рост – мой! Нос – мой! Подбородок тоже мой! Волосы мои практически! Взгляд как у орла! Мой, в смысле, взгляд… Ты хоть рад, что твой родной папа банкир?

СИРОТКИН. Не знаю. Меня больше удивляет, что ты меня внуков хотел заставить рожать.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. И в чём я не прав? Будешь рожать, как миленький. Все имена остаются в силе. Запомнил, какие?

СИРОТКИН. Нет.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Ничего, напомню. Времени у меня навалом. Учитывая, что теперь у меня такой блат в медицине – целая тётя Клава, – то доживу до ста двадцати лет. Папой будешь меня называть? Ну-ка скажи – па-па!

СИРОТКИН. Да легка – па-па, па-па-па-па!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Бесчувственно произносишь. Как утка крякаешь на одной ноте. Ну ничего, научишься.

СИРОТКИН. Пап, а ты, правда, артистом мечтал быть?

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. И чего вы к этому факту так прицепились оба?

СИРОТКИН. А ты догадайся, (с чувством выговаривает) па-па!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Стой здесь. Я сейчас.

Выбегает из комнаты.

ГЕРМАН. (целует телефон, нажимает отбой) Куда это он?

СИРОТКИН. Не знаю. Я только спросил, правда ли он мечтал быть артистом.

ГЕРМАН. Вот хмырь. Всю жизнь меня гнобил за то, что я сцену выбрал. Как только не обзывал – и раздолбаем, и лоботрясом, и дебилом, и клоуном…

Играет туш, Герман замолкает. В комнату на диванном валике, перебирая на нём ногами и жонглируя апельсинами, закатывается рыжий клоун с большим красным носом.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Я не просто артистом мечтал быть, а клоуном! Лучшим в мире! Я даже имя себе придумал – Неваляшка! Клоун Неваляшка, как звучит, а?! По-доброму и смешно!

ГЕРМАН. (потрясённо) Папа?! Это ты?!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Давно не жонглировал, а как идёт хорошо, а? Словно всю жизнь на арене! Три раза поступал в цирковое – не взяли. Дефект речи, сказали! Исправите – приходите! Ну, я исправил… К логопеду ходил. С дочкой его познакомился – Верунчиком! Тыц-быц, чувствую, жениться надо, другого выхода нет. А какой из клоуна муж? Поступил на экономический… Ой!…

Василий Лукич едва не падает с валика, роняет апельсины, сгибается пополам, схватившись за бок.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Я одного до сих понять не могу, на фига Неваляшке идеально правильная речь, а?! Он же необаятельный будет! Ой, ё, как больно-то…

Сироткин и Герман бросаются к нему, подхватывают под руки.

ГЕРМАН. Папа!

СИРОТКИН. Держи его! Держи, чтоб не удрал! (звонит) Тёть Клав, вы далеко уехали?! (Герману) Она поняла, что нельзя уезжать! «Скорая» возле дома!

Сироткин и Герман тащат Василия Лукича к двери, он сопротивляется и орёт.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Не-ет! Не дам себя резать!

СИРОТКИН. Папа, ты мне нужен! Живой и здоровый!

ГЕРМАН. И мне!

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Пустите, я хотя бы переоденусь! Что ж я как дурак-то… С носом!

ГЕРМАН. Ни в коем случае! К клоунам у всех очень нежное отношение, особенно у врачей!

СИРОТКИН. Тетя Клава хороший врач! Отрежет все лишнее, не заметишь!

ГЕРМАН. Папа, сейчас прекрасный наркоз! Заснешь – не проснешься… Тьфу, ничего не почувствуешь!

Василий Лукич с воплем вырывается, убегает. Герман бросается за ним, но Сироткин хватает его за руку.

СИРОТКИН. Спокойно, там тётя Клава, от неё не уйдёт.

Герман поднимает свалившийся рыжий парик.

ГЕРМАН. Надо же… Неваляшка! Кто бы мог подумать… А строил-то из себя!!!

СИРОТКИН. Ну, как, братан?! Я прошёл во второй тур?

ГЕРМАН. Э-э-э…

СИРОТКИН. Предупреждаю, к логопеду я не пойду.

ГЕРМАН. Никаких логопедов! Сам с тобой заниматься буду.

Кукловод или Дайте шанс!

В комнату врывается Василий Лукич.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. Помогите! Там Клава! Там така-ая Клава! Караул!

Сироткин и Герман хватают его за руки с двух сторон, надёжно фиксируют, уводят.

ВАСИЛИЙ ЛУКИЧ. (стонет) Гера! Если меня завтра еще не выпишут из больницы, ты обрати внимание на абитуриента Алёхина из Читы! Я там филиал двадцать лет назад открывал! У него небольшой дефект речи, он басни Крылова любит читать…

ЗАНАВЕС

 

Все права принадлежат автору и защищаются РАО и законом Р.Ф. об авторских правах.
Постановка пьесы возможна только после заключения прямого контракта между Автором и Театром.

Email:

ГЛАВНАЯ    КИНО    ТЕАТР    КНИГИ    ПЬЕСЫ    РАССКАЗЫ
АВТОРА!    ГАЛЕРЕЯ    ВИДЕО    ПРЕССА    ДРУЗЬЯ    КОНТАКТЫ
Дмитрий Степанов. Сценарист Сайт Алексея Макарова Ольга Степнова. Кино-Театр Ольга Степнова. Кинопоиск Ольга Степнова. Рускино Russian America Top. Рейтинг ресурсов Русской Америки. Рейтинг@Mail.ru

© Ольга Степнова. 2004-2015